Снеговик
Редактор новостей
|
# Дата: 8 Окт 2009 11:38
Ответить
Ну и вот "справочные материалы":
"Война России с немцами. Геройский подвиг казака Козьмы Крючкова" (1914, плакат). Подвиг Крючкова стал одним из наиболее распространненых сюжетов агитационных плакатов. Казак Крючков в бою под польским городом Кальвария лично уничтожил в бою 11 неприятелей, получив при этом 16 колотых ран.
С сайта "Музеи России"
Почему Кузьма Крючков стал в России самым известным героем Первой мировой войны?
Те - подвиг и
В годы Первой мировой войны имя Кузьмы Крючкова было известно всей России. Бравый казак красовался на плакатах и листовках, папиросных пачках и почтовых открытках, его портреты и рисунки, изображающие его подвиг, печатали в газетах и журналах. А отличился казак в первые дни войны в бою с немецкими кавалеристами недалеко от польского городка Кальвария.
Возглавляемый им казачий сторожевой дозор вступил в бой с группой немецких кавалеристов и, как записано в наградных документах, Кузьма Крючков в ходе кавалерийской схватки лично зарубил шашкой и заколол пикой 11 человек. Верится с трудом, но и подлог в казачьих наградных документах маловероятен.
Вот как описал этот бой сам Крючков:
"Часов в десять утра направились мы от города Кальварии к имению Александрово. Нас было четверо - я и мои товарищи: Иван Щегольков, Василий Астахов и Михаил Иванков. Начали подыматься на горку и наткнулись на немецкий разъезд в 27 человек, в числе их офицер и унтер-офицер. Сперва немцы испугались, но потом полезли на нас. Однако мы их встретили стойко и уложили несколько человек. Увертываясь от нападения, нам пришлось разъединиться. Меня окружили одиннадцать человек. Не чая быть живым, я решил дорого продать свою жизнь. Лошадь у меня подвижная, послушная. Хотел было пустить в ход винтовку, но второпях патрон заскочил, а в это время немец рубанул меня по пальцам руки, и я бросил винтовку. Схватился за шашку и начал работать. Получил несколько мелких ран. Чувствую, кровь течет, но сознаю, что раны неважныя. За каждую рану отвечаю смертельным ударом, от которого немец ложится пластом навеки. Уложив несколько человек, я почувствовал, что с шашкой трудно работать, а потому схватил их же пику и ею по одиночке уложил остальных. В это время мои товарищи справились с другими. На земле лежали двадцать четыре трупа, да несколько не раненных лошадей носились в испуге. Товарищи мои получили легкие раны, я тоже получил шестнадцать ран, но все пустых, так - уколы в спину, в шею, в руки. Лошадка моя тоже получила одиннадцать ран, однако я на ней проехал потом назад шесть верст. Первого августа в Белую Олиту прибыл командующий армией генерал Ренненкампф, который снял с себя георгиевскую ленточку, приколол мне на грудь и поздравил с первым георгиевским крестом".
В изложении казака все это выглядит почти обыденно, а ведь схлестнулись они не с наскоро мобилизованными пехотинцами, а с кавалеристами, которые всегда были элитой любой армии и имели соответствующую подготовку. Тем невероятнее выглядит исход боя. Не зря за такой подвиг поздравлять казака приехал сам командующий армией. Кстати, генерал Ренненкампф сам был опытным кавалерийским командиром и толк в кавалерийской рубке понимал.
За этот подвиг все четыре казака стали георгиевскими кавалерами, а Георгиевский крест 4-й степени за номером 5501, полученный Кузьмой Крючковым, стал первой георгиевской наградой, врученной на этой войне. Об этом подвиге доложили императору и опубликовали в газетах. Бравый казак мгновенно стал российской знаменитостью, а было ему всего 24 году от роду.
Кузьма (Козьма) Крючков родился в 1890 году на хуторе Нижне-Калмыковском Усть-Хоперской станицы Усть-Медведицкого округа Войска Донского в семье коренного казака-старовера Фирса Ларионовича Крючкова. Как и все казачата, Кузьма отучился в станичной школе (образование казаки чтили) и в 1911 году был призван на действительную службу в 3-й Донской казачий имени Ермака Тимофеева полк. К началу войны он уже имел чин приказного (соответствовал ефрейтору в армии) и считался опытным бойцом, что и продемонстрировал в первом же бою.
Отлежав после боя 5 суток в лазарете, Крючков вернулся в полк и получил отпуск на родину. Можно представить, с каким фурором появился в станице казак с Георгием на груди, да, наверное, и газеты с описанием своего подвига прихватить не забыл. Был он к этому времени женат, имел сына и дочь, так что отблески его славы отражались и на них.
Короткая побывка пролетела быстро, а война еще только начиналась. И прошел ее казак, как говорится, от звонка до звонка. Были у него и новые бои с ожесточенными кавалерийскими рубками, и новые раны, к счастью не смертельные, и новые награды. К концу войны он стал подхорунжим (первый офицерский чин в казачьих войсках), получил еще один георгиевский крест и две георгиевские медали. Имеется информация, что успел получить и золотое георгиевское оружие, награду весьма почетную в офицерской среде.
После февральской революции Крючков был избран председателем полкового комитета, а после развала фронта вместе с полком вернулся на Дон. Мирной жизни не получилось. Даже бывшие односумы оказались по разные стороны кровавой межи, разделившей Россию. Так, участник легендарного боя Михаил Иванков служил в Красной Армии, впоследствии встречался с Шолоховым и рассказывал ему о той первой схватке. Или казак что-то не так рассказал писателю, или, следуя писательскому замыслу, Шолохов сознательно исказил факты, но в романе "Тихий Дон" знаменитый бой Крючкова с немцами описан как нелепая стычка. Ну да это, как говорится, из другой оперы.
А на Дону пришлось Крючкову собрать партизанский отряд, чтобы противостоять другому известному казаку – Филиппу Миронову, будущему командарму 2-й Конной армии. Бои были тяжелые, ведь по обе стороны фронта были опытные, ожесточенные бойцы, в свое время совместно познававшие науку боя в яростных схватках с германцами.
Воевал казак умело, к лету 1919 года стал сотником. Погиб Крючков, как и положено казаку, грудью приняв в бою пулеметную очередь. По другим сведениям, он был тяжело раненым захвачен в плен и расстрелян красными.
Похоронили Кузьму Фирсовича Крючкова на кладбище родного хутора
Журнал "Школа жизни"
– Козьма, конные идут! Встань ка!
– Откуда?
– По местечку.
Вышли. По улице, саженях в пятидесяти, хрушко чечекал копытный говор.
– Побегем в сад. Оттель слышнее.
Мимо дома – рысью в садок. Залегли под плетнем. Глухой говор. Звяк стремени. Скрип седел. Ближе. Видны смутные очертания всадников.
Едут по четыре в ряд.
– Кто едет?
– А тебе кого надо? – откликнулся тенорок из передних рядов.
– Кто едет? Стрелять буду! – Крючков клацнул затвором.
– Тррр, – остановил лошадь один и подъехал к плетню. – Это пограничный отряд. Пост, что ли?
– Пост.
– Какого полка?
– Третьего казачьего.
– С кем это ты там, Тришин? – спросили из темноты.
Подъехавший отозвался:
– Это казачий пост, ваше благородие.
К плетню подъехал еще один.
– Здорово, казаки!
– Здравствуйте, – не сразу откликнулся Иванков.
– Давно вы тут?
– Со вчерашнего дня.
Второй подъехавший зажег спичку, закуривая, и Крючков увидел офицера в форме пограничника.
– Наш пограничный полк сняли с границы, – заговорил офицер, пыхая папироской. – Имейте в виду, что вы теперь – лобовые. Противник завтра, пожалуй, продвинется сюда.
– Вы куда же едете, ваше благородие? – спросил Крючков, не снимая пальца со спуска.
– Мы должны в двух верстах отсюда присоединиться к нашему эскадрону. Ну, трогай, ребята! Всего хорошего, казачки!
– Час добрый.
Ветер сорвал с месяца завесу тучи, и на местечко, на купы садов, на шишкастую верхушку стодола, на отряд, выезжавший на взгорье, потек желтый мертвенный свет.
Утром уехал с донесением в сотню Рвачев. Астахов переговорил с хозяином, и тот, за небольшую плату, разрешил скосить лошадям клевера. С ночи лошади стояли оседланные. Казаков пугало то, что они остались лицом к лицу с противником. Раньше, когда знали, что впереди пограничная стража, не было этого чувства оторванности и одиночества; тем сильнее сказалось оно после известия о том, что граница обнажена.
Хозяйская пашня была неподалеку от стодола. Астахов назначил косить Иванкова и Щеголькова. Хозяин, под белым лопухом войлочной шляпы, повел их к своей деляне. Щегольков косил, Иванков сгребал влажную тяжелую траву и увязывал ее в фуражирки. В это время Астахов, наблюдавший в бинокль за дорогой, манившей к границе, увидел бежавшего по полю с юго западной стороны мальчишку. Тот бурым неслинявшим зайцем катился с пригорка и еще издали что то кричал, махая длинными рукавами пиджака. Подбежал и, глотая воздух, поводя округленными глазами, крикнул:
– Козак, козак, пшишел герман! Герман пшишел оттонд.
Он протянул хоботок длинного рукава, и Астахов, припавший к биноклю, увидел в окружье стекол далекую густую группу конных. Не отдирая от глаз бинокля, зыкнул:
– Крючков!
Тот выскочил из косых дверей стодола, оглядываясь.
– Беги, ребят кличь! Немцы! Немецкий разъезд!
Он слышал топот бежавшего Крючкова и теперь уже ясно видел в бинокль плывущую за рыжеватой полосой травы кучку всадников.
Он различал даже гнедую масть их лошадей и темно синюю окраску мундиров. Их было больше двадцати человек. Ехали они, тесно скучившись, в беспорядке; ехали с юго западной стороны, в то время как наблюдатель ждал их с северо запада. Они пересекли дорогу и пошли наискось по гребню над котловиной, в которой разметалось местечко Любов.
Высунув из морщиненных губ кутец прикушенного языка, сопя от напряжения, Иванков затягивал в фуражирку ворох травья. Рядом с ним, посасывая трубочку, стоял колченогий хозяин поляк. Он сунул руки за пояс, из под полей шляпы, насупясь, оглядывал косившего Щеголькова.
– Рази это коса? – ругался тот, злобно взмахивая игрушечно маленькой косой. – Косишь ей?
– Косю, – ответил поляк, заплетая языком за обгрызенный мундштук, и выпростал один палец из за пояса.
– Этой твоей косой у бабы на причинном месте косить!
– Угу м, – согласился поляк.
Иванков прыснул. Он хотел что то сказать, но, оглянувшись, увидел бежавшего по пашне Крючкова. Тот бежал, приподняв рукой шашку, вихляя ногами по кочковатой пахоте.
– Бросайте!
– Чего ишо? – спросил Щегольков, втыкая косу острием в землю.
– Немцы!
Иванков выронил фуражирку. Хозяин, пригибаясь, почти цепляя руками землю, словно над ним взыкали пули, побежал к дому.
Только что добрались до стодола и, запыхавшись, вскочили на коней, – увидели роту русских солдат, втекавшую со стороны Пеликалие в местечко. Казаки поскакали навстречу. Астахов доложил командиру роты, что по бугру, огибая местечко, идет немецкий разъезд. Капитан строго оглядел носки своих сапог, присыпанные пыльным инеем, спросил:
– Сколько их?
– Больше двадцати человек.
– Езжайте им наперерез, а мы отсюда их обстреляем. – Он повернулся к роте, скомандовал построение и быстрым маршем повел солдат.
Когда казаки выскочили на бугор, немцы, уже опередив их, шли рысью, пересекая дорогу на Пеликалие. Впереди выделялся офицер на светло рыжем куцехвостом коне.
– Вдогон! Мы их нагоним на второй пост! – скомандовал Астахов.
Приставший к ним в местечке конный пограничник отстал.
– Ты чего же? Отломил, брат? – оборачиваясь, крикнул Астахов.
Пограничник махнул рукой, шагом стал съезжать в местечко. Казаки шли шибкой рысью. Даже невооруженным глазом ясно стало видно синюю форму немецких драгун. Они ехали куцей рысью по направлению на второй пост, стоявший в фольварке верстах в трех от местечка, и оглядывались на казаков. Расстояние, разделявшее их, заметно сокращалось.
– Обстреляем! – хрипнул Астахов, прыгая с седла.
Стоя, намотав на руки поводья, дали залп. Лошадь Иванкова стала в дыбки, повалила хозяина. Падая, он видел, как один из немцев валился с лошади: вначале лениво клонился на бок и вдруг, кинув руками, упал. Немцы, не останавливаясь, не вынимая из чехлов карабинов, поскакали, переходя в намет. Рассыпались реже. Ветер крутил матерчатые флюгерки на их пиках. Астахов первым вскочил на коня. Налегли на плети. Немецкий разъезд под острым углом повернул влево, и казаки, преследуя их, проскакали саженях в сорока от упавшего немца. Дальше шла холмистая местность, изрезанная неглубокими ложбинами, изморщиненная зубчатыми ярками. Как только немцы поднимались из ложбины на ту сторону, – казаки спешивались и выпускали им вслед по обойме. Против второго поста свалили еще одного.
– Упал! – крикнул Крючков, занося ногу в стремя.
– Из фольварка зараз наши!.. Тут второй пост... – бормотнул Астахов, загоняя обкуренным желтым пальцем в магазинную коробку новую обойму.
Немцы перешли на ровную рысь. Проезжая, поглядывали на фольварк. Но двор был пустынен, черепичные крыши построек ненасытно лизало солнце. Астахов выстрелил с коня. Чуть приотставший задний немец мотнул головой и дал лошади шпоры.
Уже после выяснилось: казаки ушли со второго поста этой ночью, узнав, что телеграфные провода в полуверсте от фольварка перерезаны.
– На первый пост погоним! – крикнул, поворачиваясь к остальным, Астахов.
И тут только Иванков заметил, что у Астахова шелушится нос, тонкая шкурка висит на ноздрине.
– Чего они не обороняются? – тоскливо спросил он, поправляя за спиной винтовку.
– Погоди ишо... – кинул Щегольков, дыша, как сапная лошадь.
Немцы спустились в первую ложбину не оглядываясь. По ту сторону чернела пахота, с этой стороны щетинился бурьянок и редкий кустарник. Астахов остановил коня, сдвинул фуражку, вытер тыльной стороной ладони зернистый пот. Оглядел остальных; сплюнув комок слюны, сказал:
– Иванков, езжай к котловине, глянь, где они.
Иванков, кирпично красный, с мокрой от пота спиной, жадно облизал зачерствелые губы, поехал.
– Курнуть бы, – шепотом сказал Крючков, отгоняя плетью овода.
Иванков ехал шагом, приподнимаясь на стременах, заглядывая в низ котловины. Сначала он увидел колышущиеся кончики пик, потом внезапно показались немцы, повернувшие лошадей, шедшие из под склона котловины в атаку. Впереди, картинно подняв палаш, скакал офицер. За момент, когда поворачивал коня, Иванков запечатлел в памяти безусое нахмуренное лицо офицера, статную его посадку. Градом по сердцу – топот немецких коней. Спиной до боли ощутил Иванков щиплющий холодок смерти. Он крутнул коня и молча поскакал назад.
Астахов не успел сложить кисет, сунул его мимо кармана.
Крючков, увидев за спиной Иванкова немцев, поскакал первый. Правофланговые немцы шли Иванкову наперерез. Настигали его с диковинной быстротой. Он хлестал коня плетью, оглядывался. Кривые судороги сводили ему посеревшее лицо, выдавливали из орбит глаза. Впереди, припав к луке, скакал Астахов. За Крючковым и Щегольковым вихрилась бурая пыль.
«Вот! Вот! Догонит!» – стыла мысль, и Иванков не думал об обороне; сжимая в комок свое большое полное тело, головой касался холки коня.
Его догнал рослый рыжеватый немец. Пикой пырнул его в спину. Острие, пронизав ременный пояс, наискось на полвершка вошло в тело.
– Братцы, вертайтесь!.. – обезумев, крикнул Иванков и выдернул из ножен шашку. Он отвел второй удар, направленный ему в бок, и, привстав, рубнул по спине скакавшего с левой стороны немца. Его окружили. Рослый немецкий конь грудью ударился о бок его коня, чуть не сшиб с ног, и близко, в упор, увидел Иванков страшную муть чужого лица.
Первый подскакал Астахов. Его оттерли в сторону. Он отмахивался шашкой, вьюном вертелся в седле, оскаленный, изменившийся в лице, как мертвец. Иванкова концом палаша полоснули по шее. С левой стороны над ним вырос драгун, и блекло в глазах метнулся на взлете разящий палаш. Иванков подставил шашку: сталь о сталь брызгнула визгом. Сзади пикой поддели ему погонный ремень, настойчиво срывали его с плеча. За вскинутой головой коня маячило потное, разгоряченное лицо веснушчатого немолодого немца. Дрожа отвисшей челюстью, немец бестолково ширял палашом, норовя попасть Иванкову в грудь. Палаш не доставал, и немец, кинув его, рвал из пристроченного к седлу желтого чехла карабин, не спуская с Иванкова часто мигающих, напуганных коричневых глаз. Он не успел вытащить карабин, через лошадь его достал пикой Крючков, и немец, разрывая на груди темно синий мундир, запрокидываясь назад, испуганно удивленно ахнул.
– Майн готт!
В стороне человек восемь драгун окружили Крючкова. Его хотели взять живьем, но он, подняв на дыбы коня, вихляясь всем телом, отбивался шашкой до тех пор, пока ее не выбили. Выхватив у ближнего немца пику, он развернул ее, как на ученье.
Отхлынувшие немцы щепили ее палашами. Возле небольшого клина суглинистой невеселой пахоты грудились, перекипали, колыхаясь в схватке, как под ветром. Озверев от страха, казаки и немцы кололи и рубили по чем попало: по спинам, по рукам, по лошадям и оружию... Обеспамятевшие от смертного ужаса лошади налетали и бестолково сшибались. Овладев собой, Иванков несколько раз пытался поразить наседавшего на него длиннолицего белесого драгуна в голову, но шашка падала на стальные боковые пластинки каски, соскальзывала.
Астахов прорвал кольцо и выскочил, истекая кровью. За ним погнался немецкий офицер. Почти в упор убил его Астахов выстрелом, сорвав с плеча винтовку. Это и послужило переломным моментом в схватке. Немцы, все израненные нелепыми ударами, потеряв офицера, рассыпались, отошли. Их не преследовали. По ним не стреляли вслед. Казаки поскакали напрямки к местечку Пеликалие, к сотне; немцы, подняв упавшего с седла раненого товарища, уходили к границе.
Отскакав с полверсты, Иванков зашатался.
– Я все... Я падаю! – Он остановил коня, но Астахов дернул поводья.
– Ходу!
Крючков размазывал по лицу кровь, щупал грудь. На гимнастерке рдяно мокрели пятна.
От фольварка, где находился второй пост, разбились надвое.
– Направо ехать, – сказал Астахов, указывая на сказочно зеленевшее за двором болото в ольшанике.
– Нет, налево! – упрямился Крючков.
Разъехались. Астахов с Иванковым приехали в местечко позже. У околицы их ждали казаки своей сотни.
Иванков кинул поводья, прыгнул о седла и, закачавшись, упал. Из закаменевшей руки его с трудом вынули шашку.
Спустя час почти вся сотня выехала на место, где был убит германский офицер. Казаки сняли с него обувь, одежду и оружие, толпились, рассматривая молодое, нахмуренное, уже пожелтевшее лицо убитого. Усть хоперец Тарасов успел снять с убитого часы с серебряной решеткой и тут же продал их взводному уряднику. В бумажнике нашли немного денег, письмо, локон белокурых волос в конверте и фотографию девушки с надменным улыбающимся ртом.
IX
Из этого после сделали подвиг. Крючков, любимец командира сотни, по его реляции получил Георгия. Товарищи его остались в тени. Героя отослали в штаб дивизии, где он слонялся до конца войны, получив остальные три креста за то, что из Петрограда и Москвы на него приезжали смотреть влиятельные дамы и господа офицеры. Дамы ахали, дамы угощали донского казака дорогими папиросами и сладостями, а он вначале порол их тысячным матом, а после, под благотворным влиянием штабных подхалимов в офицерских погонах, сделал из этого доходную профессию: рассказывал о «подвиге», сгущая краски до черноты, врал без зазрения совести, и дамы восторгались, с восхищением смотрели на рябоватое раэбойницкое лицо казака героя. Всем было хорошо и приятно.
Приезжал в Ставку царь, и Крючкова возили ему на показ. Рыжеватый сонный император осмотрел Крючкова, как лошадь, поморгал кислыми сумчатыми веками, потрепал его по плечу.
Те подвиг-то Крючкова (по официальной версии), у Шолохова сходный эпизод описан со слов Иванкова, который тоже участвовал.
|
